Серия “Сумерки” (2008–2012), рожденная из романов Стефани Майер, ворвалась в поп-культуру, как тинейджер с блестками на выпускной, и на миг заставила всех поверить, что вампиры могут быть романтичнее Дракулы. Но, как и “Гарри Поттер”, эта сага быстро попала в ловушку франшизной болезни: у семи нянек, как вы уже догадались, четырнадцать сисек. Смена режиссеров, слабый сценарий и жажда кассовых сборов превратили многообещающий старт в нечто, что к финалу балансировало между мелодрамой и пародией. В отличие от мрачной готичности “Носферату” или роковой страсти “Интервью с вампиром”, “Сумерки” выбрали путь подростковой фантазии — и это их одновременно спасло и погубило. Давайте разберем, как эта вампирская одиссея начиналась, расцвела и, увы, слегка завяла.

Первый фильм Кэтрин Хардвик — это жемчужина подростковой мелодрамы, пропитанная духом “Зачарованных” и “Беверли-Хиллз, 90210”. Хардвик, с ее чутьем к молодежным историям создает атмосферу, где любовь пахнет дождем и неловкостью. Операторская работа не претендует на Оскар, но идеально передает вайб: камера словно крадется за Беллой (Кристен Стюарт) и Эдвардом (Роберт Паттинсон), пока они обмениваются долгими взглядами, будто решая, кто первый скажет “я тебя люблю”.
Сюжет прост, как страница из дневника старшеклассницы: девушка встречает вампира, влюбляется, узнает, что любовь опасна. Но за этой банальностью — метафора подростковой сексуальности. В отличие от “Дракулы” Брама Стокера, где вампиризм — это проклятье, здесь он — аллегория запретных желаний и опасности первых чувств. Сцена в лесу, где Эдвард сверкает, как диско-шар, снята с такой серьезностью, что невольно вспоминаешь “Потерянных мальчиков” — только без байков и кожанок.
Актерская игра? Стюарт и Паттинсон создают химию, которая работает. Стюарт передает уязвимость Беллы через закусывание губы и скованные жесты, а Паттинсон, с его мраморной бледностью, делает Эдварда то ли романтичным, то ли слегка жутковатым, как дальний родственник графа Дракулы. Их паузы — это не ляпы, а портрет подростков, мямлящих о любви. Второстепенные персонажи — просто декорации: Каллены похожи на моделей из Vogue, а одноклассники Беллы — на статистов.
Итог: первый фильм — ностальгический коктейль из молодости и вампирского вайба, который хочется пересматривать, как старый сезон “Школы”.

С Крисом Вейтцем началась “гаррипотизация” — попытка надуть лор до масштабов эпоса, не потеряв кассу. Увы, это как пытаться превратить “Блед” в “Властелина колец”. “Новолуние” примечательно тем, что Паттинсон появляется в основном как призрак — то ли продюсеры экономили, то ли решили, что зрители переживут без его томных глаз. Белла тонет в депрессии, а Джейкоб (Тейлор Лаутнер) с его новой мускулатурой и искренностью становится единственным, кто тащит фильм.
Сюжет топчется на месте: вместо развития романа нам подсовывают Вольтури, вампирскую элиту, которая выглядит как сборище актеров, сбежавших со съемок “Интервью с вампиром”. Логика мира рушится: вампиры, игравшие в бейсбол и косившие под студентов, вдруг становятся мифологическими бюрократами с законами, которые никто не объясняет. Операторская работа Вейтца — холодные тона и ленивые длинные кадры, которые должны кричать “тоска”, но больше навевают зевоту.
Актерская игра? Стюарт убедительна в роли девушки, чей мир рухнул, но ее пассивность уже утомляет. Лаутнер добавляет глубины Джейкобу, а Паттинсон в своих редких появлениях выглядит так, будто ему просто холодно. Майкл Шин как Аро привносит каплю харизмы, но это не спасает. Итог: фильм не совсем провал, но искры первого уже нет.