«Поцелуй змея» (The Serpent’s Kiss, 1997, Филипп Русло) — дебютная и единственная режиссёрская работа известного оператора Филиппа Русло, снимавшего фильмы для Тима Бёртона и Гая Ричи. И это чувствуется: фильм прежде всего визуальный. Сегодня о нём почти не вспоминают, хотя он явно заслуживает большего внимания. По описанию это может показаться обычной костюмированной мелодрамой, но на деле перед нами довольно изящная притча о тщеславии, амбициях и попытке человека подчинить себе хаос.

По атмосфере фильм напоминает вторую половину «Барри Линдона» (Barry Lyndon, 1975, Стэнли Кубрик) или «Контракт рисовальщика» (The Draughtsman’s Contract, 1982, Питер Гринуэй). Как и у Гринуэя, здесь многое строится вокруг пространства сада — как сцены интриг и одновременно философского символа. История разворачивается вокруг богатого английского промышленника, пытающегося утвердиться в статусе новой аристократии. Деньги у него уже есть, но культурного капитала и родословной — нет. Сад становится способом создать иллюзию традиции, вписать себя в историю страны, буквально выстроить своё благородство из аллей, партеров и фонтанов.

Этим тщеславием и пытается воспользоваться персонаж Ричарда Э. Гранта — бывший любовник жены хозяина дома. Грант играет блистательно, и его холодная ирония отлично вписывается в этот мир светских интриг. Для меня он остаётся одним из тех актёров, чьё присутствие автоматически делает фильм интереснее ещё со времён «Уитнэйл и я» (Withnail and I, 1987, Брюс Робинсон). Его герой словно садовник человеческих слабостей: он аккуратно подрезает чужие амбиции и направляет их в нужную ему сторону.

Центральной темой фильма становится культура английского сада. В XVII–XVIII веках сад был не просто украшением усадьбы, а философским высказыванием. Барочный регулярный сад — это попытка подчинить природу разуму: строгая геометрия, симметрия, идеальные аллеи. Но почти всегда в таком саду существовал элемент хаоса — грот, лабиринт, скрытая роща. Это было напоминанием о том, что природа никогда не может быть полностью приручена. Именно эту идею Русло разворачивает драматургически. В саду который выстраивает промышленника заводится хитрый змей готовый оголить ядовитую пасть.

Сад в фильме становится метафорой человеческих страстей. Его строят, расширяют, перестраивают, и постепенно становится ясно, что такой проект, как и любой ремонт, невозможно закончить — его можно лишь остановить. В этом смысле фильм напоминает не только Гринуэя, но и традицию английской садовой эстетики, где ландшафт — это форма философии. Можно вспомнить и реальные проекты вроде садов Бленхеймского дворца или работ ландшафтного архитектора Ланселота Брауна, где природа превращалась в тщательно режиссированную иллюзию естественности.

В этом контексте сад — символ Нового времени. Европа вступает в эпоху рациональности, науки и инженерии. Человек начинает верить, что способен полностью контролировать мир. Символом последствий такого контроля являются и косцы, кототорые подчиняя себе луг убивают и всех обитателей высокой травы. Но финал фильма напоминает о границах этой иллюзии. Все амбиции и планы прерывает Война за испанское наследство — одно из первых больших европейских столкновений нового столетия. Война буквально вторгается в пространство сада: украшения отлиты из пушек, что стали украшениями парка, а энергия государства уходит уже не в архитектуру, а в разрушение и увы на ней уже не удастся обогатится.

Эта деталь делает фильм неожиданно современным. Как отмечали некоторые критики, Русло показывает момент, когда барочный мир аристократических иллюзий сталкивается с новой реальностью — эпохой государств, армий и промышленности. Сад, построенный для вечности, оказывается хрупким перед лицом рока.

Визуально фильм очень красив — и это неудивительно для оператора такого уровня. Камера внимательно рассматривает пространство: аллеи, зелёные туннели, водоёмы и каменные гроты. Сад здесь почти отдельный персонаж, как у Гринуэя или Кубрика. Единственный серьёзный минус — отсутствие хорошей доступной копии фильма, из-за чего его визуальная работа часто теряется.

Финал несколько смягчён и немного мелодраматичен. Кажется, что драматическая пружина могла привести к настоящей трагедии — в духе «Барри Линдона». Если бы история завершилась более жестко, фильм, возможно, получил бы куда более мощное звучание. Но авторы выбирают более мягкое разрешение конфликта.

Тем не менее «Поцелуй змея» остаётся интересным и недооценённым проектом. Это фильм о тщеславии, о попытке украсить хаос и придать форму человеческим страстям — так же, как сад придаёт форму природе. Если вам близки «Барри Линдон» и «Контракт рисовальщика», с этой картиной точно стоит познакомиться.